Госслужба и религия

Вы задаете интересный вопрос.

Только его надо расширить. Госслужба — это, понятно, работа в системе. А если частная фирма, то нет? И, вообще, организация любого типа?

Ведь все они обычно устроены по одним и тем же принципам. Когда одно дело приходится выполнять большому количеству людей, они структурируются в систему: происходит распределение труда, каждому работнику или группе работников выпадает одна из частей задания или процесса, а кто-то должен распределять эти задания, контролировать их выполнение, задавать общее направление и т. То есть возникает иерархия. Иначе, если никто никому не будет подчиняться, а будет сам решать, что ему делать, получится анархия и хаос и мало что будет сделано.

Поэтому автор «Законов Паркинсона» не только формулирует сам закон, но и описывает с некоторой иронией структуру частной фирмы, показывая, что по своему строению и атмосфере она часто мало чем отличается от государства с авторитарной, иногда прямо-таки «советской» системой управления. Работникам приходится подчиняться решениям начальства, даже если им кажется, что не так надо, или это как-то их лично ущемляет. Ибо главное — это интересы всей фирмы, начальство исходит, прежде всего, из них, а бывает — и из личных пристрастий, и заставляет других идти в заданном им направлении.

Получается, что, так или иначе, человек, который где-то работает, служит в системе. Либо государству — продвижению его интересов, либо фирме — продвижению ее интересов. Производству и/или продаже ее товара и получению прибыли ее владельцами.

А если человек религиозный и ему надо служить Б-гу?

Служение Б-гу вовсе не означает, что не следует подчиняться никому из созданных Им людей или правилам, установленными этими людьми. Ведь Б-г создал мир и сотворил в нем человека для того, чтобы он занимался созидательной деятельностью. А поскольку большие созидательные проекты требует участия множества людей и единственный способ их осуществить — структурировать процесс вышеописанным образом, получается, что «Сам Б-г велел» создавать такие системы. Он разделил человечество на разные народы и государства, Он дал человеку организовать производство разных благ и торговлю ими, и для всего этого необходимы системы. В которых неизбежно есть начальники и подчиненные, «служащие» делу системы.

Таким образом, сама по себе служба в такой системе не противоречит служению Б-гу, то есть выполнению Его Воли.

А можно и конкретные примеры: Йосеф достиг успеха именно как визирь фараона, дав ему совет, как вести экономическую политику Египта в свете надвигающегося голода, а затем и осуществив эту политику. Откровенно работал в египетской системе, служил фараону и продвигал интересы Египта — и в то же время оставался соблюдающим евреем и даже был награжден Торой особым титулом «Праведник». И Мордехай занял аналогичный пост при персидском царе Ахашвероше, и тоже остался праведником, да и помог спасти свой народ от уничтожения, которое планировал Аман. И по стопам этих праведников пошли потом многие «придворные евреи» в истории.

И Талмуд четко говорит: дина де-мальхута дина — законы государства, в котором проживают евреи, действительны и для них. Они установлены, чтобы обеспечить функционирование общества, и таким образом представляют Волю Б-га.

Проблема возникает, только когда конкретные действия или правила системы противоречат Его Воле. Но понятно, что тогда система уже не представляет Б-га, а противостоит Ему. И тогда действительно наступает момент истины для еврея: кому он на самом деле служит, системе как самоцели или Б-гу? Если Ему, то следует подчиняться лишь системе, которая представляет Его, а не той, которая идет Ему наперекор.

Поэтому, если работа в системе требует, например, нарушения субботы или праздников, то надо либо найти с ней какой-то компромисс, позволяющий избежать нарушения, либо, ничего не поделаешь, найти другую работу. В этом состояло большое испытание для миллионов евреев, которые прибывали в Америку в первой половине 20-го века. Уже на том этапе она предлагала более мирную и материально развитую жизнь, чем старая Европа, но еще не была настолько толерантной к соблюдению религиозных законов, чтобы признавать право евреев не работать в субботу. И огромная часть евреев была вынуждена выбирать — соблюдение субботы или работа: еврея, который отказывался работать в субботу, просто увольняли. Таким евреям нередко приходилось искать новую работу каждую неделю, и далеко не все выдержали это тяжелое испытание, и не нам их судить. А ведь там как раз были в основном не государственные, а частные компании, и, тем не менее, такому испытанию они подвергли евреев.

Но позже Америка стала другой, и не только она, поэтому вполне можно найти работу, на которой еврею будет возможно соблюдать субботу и другие заповеди Торы. Во многих странах подобные права работников закреплены законодательно.

Единственная ситуация, в которой еврею позволено жертвовать соблюдением законов Торы, — это угроза для жизни (за исключением трех самых тяжких запретов — убийства, прелюбодеяния и идолопоклонства, которые нельзя нарушать даже под страхом смерти). Но в большинстве случаев всё-таки так вопрос не стоит. И, пока можно найти способ работать, соблюдая законы религии, сам факт, что человек работает в какой-то системе и служит делу и интересам каких-то групп людей, будь то государство или частная фирма, не является проблемой. Все они — составляющие большой системы мироздания, созданной Б-гом, поэтому, если работа не противоречит Его прямым указаниям, то, работая на благо этого мира, человек служит и Ему.

Поправка в законы о религии и госслужбе носит дискриминационный характер по отношению к госслужащим.

Одной из поправок в закон о религии является запрет госслужащим быть инициатором, участником или членом религиозного объединения. По мнению активистов, это противоречит Конституции РК. Профессор, доктор юридических наук Роман Подопригора разделяет это мнение, сообщает Zakon.

В предлагаемых поправках в некоторые законодательные акты по вопросам религиозной деятельности и религиозных организаций, которые сейчас находятся на рассмотрении в Мажилисе Парламента, предусматривается ряд ограничений в отношении госслужащих. Например, госслужащие не вправе инициировать создание религиозного объединения, быть участником (членом) РО, иначе не будут допускаться на госслужбу. Некоторые активисты считают, что это противоречит Конституции РК, где в пункте 4 статьи 33 сказано: «Граждане республики имеют равное право на доступ к государственной службе. Требования, предъявляемые к кандидату на должность государственного служащего, обусловливаются только характером должностных обязанностей и устанавливаются законом».

Заметим, характером обязанностей. То есть на исполнение должностных обязанностей госслужащего влияют только квалификация, состояние здоровья и возраст.

Напоминаем, этот вопрос мы адресовали Агентству по делам госслужбы и противодействию коррупции и получили такой ответ: «в статье 16 Закона о госслужбе установлены условия поступления на государственную службу, в том числе требования к кандидатам на государственные должности. При этом, согласно пункту 5 данной статьи не допускается установление при поступлении на государственную службу какой-либо дискриминации, в том числе по мотивам отношения к религии.

Статья 13 закона о госслужбе, в которую законопроектом вносятся поправки, устанавливает ограничения, связанные с пребыванием на государственной службе. На основании вышеизложенного, считаем, что поправка в статью 13 закона о госслужбе о запрете на членство в религиозном объединении не противоречит пункту 4 статьи 33 Конституции».

Однако активисты остались неудовлетворенными таким ответом, и мы решили попросить известного специалиста в сфере государственно-конфессиональных отношений, профессора Каспийского университета, д. Романа Подопригору прокомментировать данный вопрос.

– Роман Анатольевич, как соотносится с пунктом 4 статьи 33 Конституции, где сказано, что граждане республики имеют равное право на доступ к государственной службе, запрет госслужащим быть инициатором, участником или членом религиозного объединения?

– Соответствующая поправка в Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» и в Закон «О государственной службе», по моему мнению, противоречит Конституции и носит дискриминационный характер по отношению к казахстанским гражданам, являющимся государственными служащими.

Государственные служащие поражаются не только в праве на свободу совести, но и в праве на свободу объединения, поскольку им запрещается создавать религиозные объединения и участвовать в них.

Что касается опасений в плане влияния религиозных убеждений на служебную деятельность, то в законодательстве уже присутствуют механизмы, обеспечивающие «религиозную» беспристрастность чиновников при осуществлении должностных полномочий.

А требования, предъявляемые к кандидатам на должность государственного служащего, как правило (и не только в Казахстане), связываются с образованием и компетенциями, стажем работы, состоянием здоровья, но никак не с религиозной аффилированностью граждан.

– Что за механизмы, обеспечивающие «религиозную» беспристрастность чиновников?

– В статье 10 Закона «О государственной службе» говорится, что государственные служащие обязаны при осуществлении должностных полномочий быть беспристрастными и независимыми от деятельности политических партий, общественных и религиозных объединений (подпункт 5).

В соответствии с пунктом 6 Этического кодекса государственных служащих, утвержденного Указом Президента, государственные служащие не должны использовать служебное положение и связанные с ним возможности в интересах общественных и религиозных объединений, других некоммерческих организаций, в том числе для пропаганды своего отношения к ним. Государственные служащие, в том числе занимающие руководящие должности, не могут открыто демонстрировать свои религиозные убеждения в коллективе, принуждать подчиненных служащих к участию в деятельности общественных и религиозных объединений, других некоммерческих организаций.

Несоблюдение обязанностей, нарушение служебной этики являются основанием для дисциплинарной ответственности и прекращения государственной службы.

В соответствии с пунктом 3 статьи 7 Закона о религиозной деятельности и религиозных объединениях, не допускается проведение (совершение) богослужений, религиозных обрядов, церемоний и (или) собраний, а также осуществление миссионерской деятельности на территории и в зданиях государственных органов.

Можно также вспомнить, как законодательство относится к партийной принадлежности государственных служащих (то, что иногда называют принципом внепартийности государственной службы). В законодательстве не запрещается государственным служащим быть членами политических партий (за некоторыми исключениями). Но в соответствии с законом о государственной службе, в государственных органах не допускается создание организаций политических партий. Государственные служащие при исполнении должностных полномочий руководствуются требованиями законодательства Республики Казахстан и не связаны с решениями политических партий, общественных объединений и их органов. Такой же подход вполне уместен и в отношении государственных служащих в связи с их религиозной принадлежностью и активностью.

– Как быть с утверждением государственных органов, что государственные служащие могут спокойно удовлетворять свои религиозные потребности, будучи прихожанами, но не инициаторами и членами религиозных объединений?

– Верно, но отчасти. Во-первых, если в одних религиозных объединениях действительно можно удовлетворять свои религиозные потребности, не будучи членом, то в других, если человек не член объединения, он не может полноценно участвовать в религиозной жизни.

Во-вторых, в случае с религиозными объединениями есть проблемы с понятиями «инициаторы», «члены», «участники». Можно еще провести различие между инициаторами и членами, хотя после государственной регистрации все инициаторы переходят в статус членов.

Что касается участников религиозных объединений, здесь вообще не ясно, кто это такие. Если, к примеру, под ними понимать и прихожан, то тогда получается, что государственному служащему будет запрещено просто приходить в мечеть или церковь. При такой неопределенности понятий, трудно представить, что будет происходить на практике. Эти более частные вопросы (конечно, требующие своего решения) не должны закрывать суть проблемы: неоправданное ограничение казахстанских граждан – государственных служащих – в двух важнейших конституционных правах.

Политика и религия всегда были взаимосвязаны. Однако характер взаимосвязи менялся. Если до XVII века религия была одним из важнейших факторов, определявших структуру политической власти, а также вопросы войны и мира, то, как пишет Джеффри Хайнс, «вслед за Вестфальским миром 1648 г. и последующим развитием централизованных государств сначала в Западной Европе, а затем через европейскую колонизацию и в остальных частях света политическая значимость религии как во внутренней, так и во внешней политике существенно снизилась».

Это снижение не привело к тому, что политика и религия перестали соприкасаться. Они пересекались, однако связь стала считаться односторонней – именно политика, наряду с экономикой и прочими «серьезными» сферами, оказывала влияние на религию. Последняя, в свою очередь, могла выступать лишь в качестве объекта различных манипуляций – например, инструментализации государством для решения тех или иных внутри- или внешнеполитических задач. Там, где религия все же сохраняла значение для политики, значимость, по сути, сводилась к риторическим украшательствам светских политических ритуалов и не подразумевала никакой стоящей за этими украшательствами реальности.

Может ли религия влиять на политику?

Односторонность влияния политики на религию и в целом неспособность последней воздействовать на «серьезные» сферы общества казались чем-то очевидным и достаточно хорошо обоснованным. Прекрасно известен тезис Макса Вебера о влиянии протестантской этики на дух капитализма. Вебер описывал, как Реформация прокладывала путь к становлению рациональной промышленной капиталистической системы, превратившейся в определяющую силу современного мира. Однако его работа заканчивается грустными размышлениями о том, что эта капиталистическая система отныне покоится на «механической основе» и уже не нуждается ни в каких идеалистических подпорках – ни со стороны протестантизма с его мирским аскетизмом, ни со стороны какой-либо другой религиозной традиции. «Грандиозный космос» «современного хозяйственного устройства, связанного с техническими и экономическими предпосылками механического машинного производства», отбросил свои христианские подпорки и превратился в «железную клетку», которая «в наше время подвергает неодолимому принуждению каждого отдельного человека, формируя его жизненный стиль, причем не только тех людей, которые непосредственно связаны с ним своей деятельностью, а вообще всех ввергнутых в этот механизм с момента рождения».

Эта веберовская рефлексия прочно завладела воображением ученых и стала неотъемлемой частью теории секуляризации, царившей в социологии религии на протяжении практически всего XX века. Лучше всего ее резюмировал американский социолог религии Питер Бергер, провозгласивший, что христианство было «своим собственным могильщиком»: оно взрастило монстра, влиять на которого отныне не в силах и который медленно подрывает социальные корни как самого христианства, так и любой другой религии. Религия – зависимая переменная, «надстройка», если воспользоваться марксистской терминологией, – которая испытывает постоянное влияние – или лучше сказать давление – «базиса», то есть экономики, но также и политики, рихтующей религию в зависимости от текущей конъюнктуры.

Второе знаковое событие, перевернувшее представления о взаимосвязи религии и политики, имело место в абсолютно другой части света – в США. Речь идет о становлении и расцвете движения «новых христианских правых», которое опять же во второй половине 1970-х гг. превратилось во влиятельную общественную и политическую силу. «Новые христианские правые» возникли в контексте американских «культурных войн», когда социальные прогрессисты и консерваторы схлестнулись по поводу традиционной семьи, абортов, религиозного образования, нравственности в искусстве и средствах массовой информации и т. Озабоченные моральным упадком американского общества консервативные христиане (прежде всего протестанты) пошли в политику под лозунгом возрождения «духовно-нравственных ценностей» Америки, которая, как они считали, покоится на фундаменте иудео-христианской культуры. Объединив под своими знаменами миллионы американцев, новые христианские правые быстро превратились в хорошо организованную электоральную силу, которая привела Рональда Рейгана и Республиканскую партию к победе на президентских выборах 1980 года.

Эти два знаковых события оказались не финальной агонией религиозных традиций, пытавшихся в последний раз напомнить миру о своем былом могуществе, но свидетельствами начала новой эпохи, в которой религии снова превращаются в одну из определяющих сил. Распад Советского Союза и «религиозное возрождение» на постсоветском пространстве – и в Восточной Европе в целом – стали символом глубокого кризиса секулярных идеологий и краха самой идеи атеистического строя, основанного на вытеснении религии из жизни человека.

Тенденции, которые обозначились в конце семидесятых, с тех пор не просто не сошли на нет, но, наоборот, усугубились. Политический ислам из фактора, определяющего жизнь отдельных «мусульманских государств», превратился в транснациональное движение, затрагивающее сегодня не только весь Ближний Восток, но даже те регионы, для которых ислам никогда не был особо значим, – например, современную Западную Европу. Американские христианские правые не просто остаются крайне влиятельной силой, связанной с Республиканской партией и часто упоминаемой в связи с президентством Джорджа Буша-младшего, а теперь и Дональда Трампа, они вышли в глобальное транснациональное пространство, став основой альянсов правых религиозных сил по всему миру.

Собственно, политизация религии не сводится только к обозначенным выше контекстам. Аналогичные процессы затронули практически все значимые религиозные традиции мира – индуизм (индуистский национализм), буддизм (конфронтация с Китаем по поводу Тибета), иудаизм (роль раввината в израильской политике) и т. Религиозный фактор из элемента «надстройки» все отчетливее превращается в один из несущих элементов структуры современного общества.

Не меньшим сюрпризом, чем сама политизация, стало то, что обозначенный выше религиозный подъем вывел на первый план вовсе не прогрессистские силы внутри религиозных традиций. Наоборот, по мнению Питера Бергера, «именно консервативные/ортодоксальные/традиционалистские движения повсеместно на подъеме. Это те движения, которые отвергли сформулированную прогрессивными интеллектуалами программу aggiornamento (обновления. – Авт. ) по отношению к современности». Успех консервативных сил шел вразрез с прогнозами социологов религии, считавших, что у религиозных традиций в современном мире по большому счету лишь два пути – путь секты, то есть замыкания в собственных границах перед лицом все более безразличного по отношению к религии миру, или же путь деноминации, приспособления к ценностям современного мира и отказ от притязаний на «монопольное обладание истиной». В качестве символа такого рода адаптации выступал Второй Ватиканский собор, зафиксировавший курс католической церкви на осовременивание, считавшееся неизбежным.

В силу таких установок исследователи с надеждой встретили религиозный подъем конца XX века. В монографии «Публичные религии в современном мире» (1994) Хосе Казанова оптимистично высказывался по поводу набирающей общественно-политическую значимость религии, которая, как он считал, «служила и продолжает служить как защитник от “диалектики просвещения”, как поборник прав человека и гуманистических ценностей, которым угрожают секулярные сферы с их абсолютными притязаниями на внутреннюю функциональную автономию». Эти выводы не были спекуляцией, они основаны на анализе активного участия религиозных организаций в общественной жизни Испании, Польши, Бразилии и т. Однако маятник быстро качнулся в другую сторону – к наиболее консервативным и даже фундаменталистским тенденциям внутри религиозных традиций. Приведу пример, касающийся России: до начала XXI века исследователи часто писали о том, что внутри русского православия есть несколько основных направлений – фундаменталистское, центристское и либеральное. Однако с тех пор либеральное крыло то ли исчезло, то ли ушло в глубокое подполье, тогда как центр заметно сместился вправо.

Религия как слепое пятно

Осознанию того, что религия является полновесным фактором, влияющим в том числе и на политические процессы, мешает «секулярная предвзятость» интеллектуалов, то есть тех, кто призван осмысливать ключевые трансформации современного мира. Под «секулярной предвзятостью» я имею в виду не отсутствие личного религиозного опыта, но отказ воспринимать религию всерьез. Речь идет о глубоко засевшем убеждении, согласно которому религия и религиозность – в лучшем случае «надстройка» над более серьезными элементами общественно-экономического «базиса», которая пусть и может впечатлить суеверных старушек, но уж точно не способна превратиться в силу, оказывающую влияние на столь «серьезную» сферу, как политика.

Питер Бергер писал о том, что в современном мире бушующей религиозности остается, по сути, всего два островка секулярности. Во-первых, Западная и Северная Европа, которая в силу особенностей своего исторического развития – в частности, сильного влияния идей антирелигиозного французского Просвещения – подверглась глубокой и фундаментальной секуляризации. Во-вторых, вестернизированная высокообразованная элита, существующая во всех частях света и задающая доминирующие описания социальной реальности, которые – вполне в соответствии с их собственной «секулярной предвзятостью» – рисуют мир гораздо менее религиозным, чем он есть на самом деле. Секулярная оптика элит делает создаваемые ими описания слепыми по отношению даже к самым очевидным проявлениям религиозности. Типовая реакция на религиозное возрождение – попытка представить его лишь как «временные трудности», после которых победный тренд секуляризации продолжит триумфальное шествие. Все это напоминает скорее какую-то квазирелигиозную веру в торжество разума и прогресса, чем констатацию того, что происходит в реальности.

Госслужба и религия

В результате осмысление религиозных процессов – в том числе и тех, которые непосредственно затрагивают политику, – оказывается чрезвычайно замедленным, запаздывающим. Секулярная оптика интеллектуальных элит фиксирует всплески религиозности лишь тогда, когда не замечать их уже невозможно. Хорошая иллюстрация – пример немецкого философа Юргена Хабермаса, убежденного сторонника секулярного мировоззрения. Чтобы пробудить Хабермаса от догматического сна, понадобился взрыв башен-близнецов 9/11. После этого он, наконец, заметил религию и пришел к мысли о том, что ее нельзя игнорировать: из этого пробуждения выросла теория постсекулярного общества, суть которой – в осмыслении того, как интегрировать верующих в структуру принятия решений современных либеральных демократических конституционных государств.

В целом религиозный подъем второй половины XX века стал одной из тех фундаментальных трансформаций, которую прозевали социальные науки, десятилетиями твердившие о неминуемости секуляризации и о несовместимости религии с реалиями современного общества.

Религия – «слепая зона» современной общественной науки, слон в центре комнаты, которого никто не замечает до тех пор, пока он не начинает крушить разложенную повсюду фарфоровую посуду.

Кризис секулярных идеологий

Говоря о возрастающей значимости религиозного фактора в политике, мы избегали вопроса о причинах происходящего. Безусловно, есть уникальные для каждого конкретного случая причины, однако существует одно фундаментальное обстоятельство, выталкивающее религиозные традиции на авансцену. Речь идет о кризисе секулярных политических идеологий и, соответственно, веры в то, что секулярные политические проекты способны предложить убедительные ответы на вызовы, стоящие перед современными обществами. Отказ от религии уже более не мыслится как какое-то значимое конкурентное преимущество, благодаря которому можно обставить оппонентов в борьбе за экономическое процветание или же добиться более эффективной работы бюрократических структур.

Основные модернизационные идеологии XX века, содержавшие в себе мощный секуляризационный компонент, утрачивают популярность. Георгий Дерлугьян, говоря о ситуации на Ближнем Востоке, справедливо указывает на существование в XX веке двух великих политических проектов – коммунизма и либерализма. «Каждый из этих проектов давал ответ на вопрос о том, как создать сильное государство, способное противостоять кому угодно в мире». Ради этой мечты о сильном и могучем государстве можно было отбрасывать религиозные традиции и устремляться навстречу прогрессивному идеалу. Однако к концу XX века оба этих проекта потерпели неудачу. Едва ли социалистический путь развития в духе СССР имеет сегодня много сторонников. Но и либеральный путь, основанный на простом копировании западных институтов, также не выглядит привлекательным. В ситуации такого идеологического вакуума возврат к религиозным традициям, к неким мифическим корням выглядит более чем логично. Как удачно выразился антрополог Сергей Арутюнов, «когда в доме погасло электричество, остается пойти в подвал и достать масляную лампу деда».

Собственно, новейшая история России прекрасно вписывается в эту логику: социалистический путь окончился провалом, но и попытка осуществления демократического транзита и создания либерального демократического общества также не привела к успеху. В результате страна вспомнила о своих вековых устоях и «традиционных ценностях», что прекрасно отражает общую растерянность и непонимание, куда двигаться дальше, учитывая, что наиболее очевидные варианты уже были испробованы.

Впрочем, можно копнуть и еще глубже: речь идет о кризисе не только секулярных политических идеологий, но и секулярных мировоззрений как таковых. Вера во всесилие науки и научно-технического прогресса заметно ослабела – или же сама приобрела характер квазирелигиозный, когда место Бога занимает абсолютное Знание, которого однажды достигнет человечество. Как бы нам ни хотелось обратного, но наука не способна дать ответ на ключевые морально-практические вопросы, волнующие современного человека: что такое справедливое общество? Как предотвратить войны? Как решить миграционный кризис? Более того, многие достижения, например, в сфере биотехнологий, лишь множат этические дилеммы, не имеющие однозначного решения внутри науки. Не говоря уже о том, что ученым так и не удалось решить проблемы смерти, страдания, болезней, бедности – в общем, все те проблемы, которые, собственно, и волнуют человека в повседневной жизни. Все эти вызовы делают религии востребованными, ведь они имеют мощное этическое, символическое, образное, поэтическое содержание, оказывающееся как никогда уместным, например, в спорах о ценности человеческой жизни или же о допустимости добровольного отказа от нее.

Вот почему нет ничего удивительного, что в области политической философии идет активная интеллектуальная работа по «отстегиванию» секуляризма от основных политических идеологий. Так, например, в стане политического либерализма этим занимается Юрген Хабермас – в контексте разрабатываемой им теории постсекулярного общества. На другом конце – левом – аналогичную работу в отношении социализма осуществляют представители так называемого теолого-политического поворота – Ален Бадью, Славой Жижек, Джорджо Агамбен, – которые начали всерьез штудировать наследие апостола Павла в надежде вывести левую мысль из кризиса, в котором она оказалась в конце XX века.

Соединение религии и политики в российском и европейском контекстах

Православная традиция не избежала этого общего вовлечения в политику – прежде всего, в контексте крушения коммунистических режимов и последующего социального и политического транзита. Как пишет Василос Макридес, внимание исследователей оказалось приковано к сюжету православие и политика «по мере того, как бывшие коммунистические страны с преобладающим православным населением и традицией начали адаптироваться к западным стандартам либеральной демократии и сопутствующим моделям, регулирующим церковно-государственные дела». Специфика политизации православия вытекают из исторических особенностей данной традиции – по крайней мере на контрасте с западным христианством: стремление полагаться на сильную светскую власть; относительное равнодушие к политике – несформированность ни политической теологии, ни социальной этики; склонность к более консервативной позиции и неприятию политического модерна; тенденция к сакрализации нации/этноса и к представлению себя в качестве выразителей интересов этой нации/этноса. Однако в поиске каких-то общеправославных черт принципиально важно избегать упрощений – православный мир чрезвычайно сложен и многообразен, тенденции, которые наблюдаются в одних православных контекстах – сакрализация нации, антилиберальный и антизападнический настрой, стремление встать в позицию государственной церкви – могут почти полностью отсутствовать в других (об этом подробно пишет Клаус Бухенау). В этом смысле можно говорить о том, что динамика политизации православия определяется не столько внутренними особенностями данной традиции, сколько историческими обстоятельствами конкретного государства в конкретный момент времени.

Динамика политизации религии во многом подчиняется логике напряжения, существующего между глобализацией и принципом национального суверенитета. Границы становятся все более прозрачными, а коммуникации все проще, что приводит к миграции религиозных идей и движений из одного региона в другой. Результатом оказывается ощутимое перекраивание религиозного ландшафта. Появляются транснациональные религии, которые используют артерии глобального мира для быстрого распространения и эффективного поиска новых приверженцев. У всех на слуху транснациональный ислам, однако не менее впечатляющий пример – современное пятидесятничество. Это движение в рамках протестантизма представляет собой, вероятно, одно из самых быстро растущих религиозных движений в человеческой истории. За XX век оно смогло вырасти от нескольких общин в Северной Америке до сотен миллионов приверженцев и мегацерквей во всех частях света. Есть они и на постсоветском пространстве – их распространение началось сразу же после распада СССР и либерализации религиозного законодательства. Филип Дженкинс, известный американский религиовед, даже пошутил на этот счет: зачем советские граждане строили свои гигантские дома культуры? Чтобы протестантам после распада СССР было где проводить свои гигантские собрания.

Либерализация религиозного законодательства вкупе с транснациональными веяниями приводит к детерриториализации и деконфессионализации – то есть к ослаблению связи между территорией и конфессиональной принадлежностью. Быть русским уже не подразумевает непременно православное вероисповедание – доминирует принцип религиозной свободы и индивидуального выбора, который может быть сделан в пользу буддизма или, например, протестантизма. Все это в итоге приводит к появлению проблемы традиционных и нетрадиционных для данной территории религиозных идей и движений. Соответственно, конфессии, считающие данную территорию своей, начинают рассматривать транснациональные влияния как угрозу для своего выживания и привилегированного статуса. В результате растет запрос на ужесточение религиозного законодательства и укрепление границ, препятствующих проникновению нетрадиционных духовных веяний. Традиционные религиозные организации начинают активно защищать свои канонические территории – духовный суверенитет. Однако сделать это можно лишь при помощи светской власти. Государство, в свою очередь, также обеспокоено глобализационными процессами, подрывающими в том числе и государственный суверенитет. Кроме того, растущая социальная значимость религии делает контроль над этой сферой важным направлением государственной политики – этот процесс называется секьюритизацией религии, то есть ее превращением в один из аспектов национальной безопасности.

В итоге государство идет навстречу традиционным религиозным организациям – происходит ужесточение законодательства для нетрадиционных конфессий вкупе с ограничением внешних религиозных влияний. По сути, частичная ретерриториализация и реконфессионализация религиозной сферы. Взамен государство получает поддержку со стороны патронируемых религий: последние используют имеющийся у них символический капитал для сакрализации действующей власти. На выходе – сплав ретерриториализации и секьюритизации религии дает хорошо знакомую реальность борьбы за традиционные нравственные ценности, духовную безопасность и сохранение культурного кода путем противостояния пропаганде чуждых цивилизационных ценностей, распространяемых, согласно этой логике, вместе с проповедью нетрадиционных верований.

В украинском случае можно наблюдать схожую динамику, только здесь в качестве угрозы национальному – и духовному – суверенитету выступает уже сама Россия, а тесное взаимодействие православной церкви и государства мыслится в качестве защиты от этой угрозы – как политической, так и религиозной.

Политизация религии затрагивает и Западную Европу, которая выше была названа одним из последних бастионов секуляризации. Для объяснения этого парадокса – политизация религии на фоне преобладающего равнодушия к религиозной вере и практике – вспомним одно из остроумных описаний войны на Балканах: это был конфликт трех сторон, у которых был похожий язык, похожая культура, похожая история. Единственное, что их разделяло, – это религия, в которую они не верили. Здесь содержится глубокая интуиция: имеет значение не только та религия, в которую ты веришь, но и та, в которую ты не веришь. Человек, не верящий в ислам, не то же самое, что человек, не верящий в христианство.

Столкновение с исламским Другим рождает фантазии о витальных, полных жизни «чужаках», которые вот-вот заменят одряхлевших «хозяев», оторвавшихся от собственных корней и погрязших в гедонизме. Эти фантазии усиливаются тревогой по поводу низкой рождаемости у коренных европейцев. Отсюда упор на христианство как свою собственную культурную основу в противовес культурной основе «чужаков» и традиционные – прежде всего семейные – ценности как панацею от демографических угроз, стоящих перед богатой и процветающей в материальном плане Европой. Христианская традиция превращается в своеобразный оберег от штурмующих Европу «иноверцев». Но одновременно христианские символы – это еще и протест против политики Европейского союза, которая ассоциируется помимо всего прочего с поощрением различных меньшинств.

Что нынешний министр внутренних дел Италии и по совместительству лидер правой политической партии «Лига» Маттео Сальвини демонстрирует во время митинга в качестве символа своей борьбы? Католические четки! Надо сказать, что монахи-католики из монастыря на Севере Италии смеялись в голос при попытке обсудить с ними этот поворот итальянских правых к христианству. Настолько христианство не вязалось с традиционным образом партии «Лига Севера» (прежнее название «Лиги». – Ред. )! С одной стороны, это можно считать примером инструментализации христианской символики во имя политических целей, но с другой – какой символ может лучше выразить как неприятие мигрантов с их исламом, так и недовольство политикой Брюсселя, подрывающей национальный суверенитет отдельных членов Евросоюза?!

Буквально на наших глазах религиозный дискурс все сильнее теснит прочие – национальный, этнический и т. В Европе, а отчасти уже и в России, проблема сирийских, турецких, алжирских, узбекских, таджикских мигрантов растворилась – по крайней мере в средствах массовой информации – в проблеме ислама. Религиозный фактор, возникнув, не просто не исчез, но умудрился подмять под себя все остальные. Межэтнические, межнациональные и даже межгосударственные противостояния снова стали религиозными, как это было в XVII веке – может быть, не по сути, но как минимум в общественном сознании. А учитывая кризис секулярных идеологий и мировоззрений, нет никаких оснований полагать, будто бы религию подобно джинну снова удастся загнать в бутылку, в которой она находилась последние столетия.

В этом контексте значимым – в том числе и политически значимым – вопросом становится не вопрос о том, религия или не религия, но вопрос о том, какая религия. Более рациональная или менее рациональная, более демократическая или менее демократическая, более мирная или менее мирная, более терпимая или менее терпимая. Отсюда напрямую следует возрастание важности теологии и теологических дискуссий. Идет борьба за душу религиозных традиций, от исхода которой все сильнее зависит мир на планете Земля.

Что запрещено на госслужбе?

Гражданскому служащему, его супруге (супругу) и несовершеннолетним детям запрещается открывать и иметь счета (вклады), хранить наличные денежные средства и ценности в иностранных банках, расположенных за пределами территории Российской Федерации, владеть и (или) пользоваться иностранными финансовыми инструментами в

Чем нельзя заниматься госслужащим?

Закон о госслужбе и Закон о противодействии коррупции запрещают государственным служащим заниматься предпринимательской деятельностью и участвовать в управлении коммерческой организации

Почему могут не взять на госслужбу?

Несвоевременное представление документов, представление их не в полном объеме или с нарушением правил оформления без уважительной причины являются основанием для отказа гражданину (гражданскому служащему) в их приеме (Указ Президента РФ от 1 февраля 2005 г

Чем отличаются запреты и ограничения на госслужбе?

Отметим, что ограничение — это условие, при котором гражданин не может быть принят на гражданскую службу или не может более находиться на ней, а запреты — это то, что гражданский служащий не вправе делать при нахождении его на государственной службе

Почему учителя не являются госслужащими?

Учителя и прочие работники бюджетных организаций так и называются — “бюджетники”. Госслужащими являются лица, занимающие государственные должности в государственных органах. 21 час назад

Какие лица не являются государственными служащими?

Не являются государственными гражданскими служащими члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы, а также судьи и сотрудники правоохранительных органов. В государственных органах должности имеют точную структуру, определённую законодательством (федеральным и региональным), разделённую на категории и группы

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *